Поиск
  • Алексей Островский

II. Как построить образ XXI века: периферия научного знания

Обновлено: сент. 16


Мы живём во время, в котором застаём полное обновление культурных слоёв, через которые к нам приходят идеи. Говоря об этом обновлении, можно выделить основную и важнейшую его черту — оно произошло не из центра самой культуры, а с её периферии. Для того, чтобы понять как в нашей наукоцентричной культуре стало возможным приходить к таким нетривиальным источникам ценностей и понятий, нужно увидеть, как сегодня устроено научное знание.



Современная массовая культура наукоцентрична, принимая этот факт, мы понимаем, что практически все её элементы построены вокруг ключевого института, наделённого правом легитимации идей, — науки. Отсюда вырастает это почти магическое заклинание: наука выяснила или учёные сказали. До появления научного метода познания таким институтом была религия. К слову, сегодня наука уже практически потеряла это место и сейчас, как это абсурдно не выглядит, для легитимации идей уже достаточно того, что можно описать как кино (художественное или телевизионное разницы не имеет). Для этой смены потребовалось всего чуть более четырёхсот лет.


Говоря о современной науке, важно также понимать, что она не описывает мир, а конструирует его — в этом её принципиальное отличие от науки прошлых веков.

Одним из примеров, иллюстрирующих это, может быть деловая ориентированность или коммерциализация современной науки — это одна из основных её характеристик. Часто говорится, что в этом нет ничего плохого, мы делаем науку практичнее и полезнее для жизни и это довольно популярный лозунг. Такая утилитарность приводит к тому, что наука всё больше превращается в отрасль для технологических прикладных разработок, а не для фундаментальных исследований. Интерес к миропознанию в такой науке зависит от потенциального заработка, а делается это сегодня через технологии. При таком выборочном подходе нет возможности составить цельную картину описания исследуемого мира — тут наука смотрит (выгодно), а тут нет (невыгодно). Из-за такой фрагментарности получаемой картины её постоянно приходится приводить к единству искусственными средствами. Этим в числе прочего можно объяснить столь широкое применение, например, математического моделирования, которое по своей сути как элемент познания является абстракцией ничем не связанной с эмпирической реальностью.


О роли опыта в исследовании, о его соотношении с моделированием, о выделении объкета исследования можно узнать из материала учебного курса "Морфология истории":

Добавление математической модели в любое исследование это прямая возможность прийти к необходимым результатам, если угодно желаемым, но никак не к реальным, и для этих целей в современной науке существует развитая система методологии. За её счёт осуществляется воспроизводимость научных результатов. Отталкиваясь от своей основной цели — прийти к доказательству любым путем, — методология не занимается выяснением источника знания и фокусируется на возможности доказательства. Реальность при таком подходе ускользает. Так что само по себе миропознание и мироописание давно не главная цель современной науки. Конструирование мира тоже сложно назвать её целью, это скорее побочный результат, получающийся в результате того, чем наука реально занимается, что, конечно, делает картину еще страннее.


Наука сегодня — это бизнес, шоу, иделогия, — что угодно, но не то, чем она была изначально. Поэтому, ведя о ней речь, стоит это всё понимать и не обманываться.

Увлечение такими конструкциями и удаление от чувственно постигаемого заводит науку на периферию научного знания, где фокусом её исследования всё больше становятся нетипичные состояния исследуемых объектов. То что мы застаём сегодня, является результатом процессов, завершившихся в XIX веке, когда мир, переживаемый учёными в мышлении, начал вытеснять мир, переживемый ими во вне с помощью органов внешних чувств. Это было время развития самых высоких идей в науке за всю её историю и больше такого времени мы не застанем. Периферией научного знания в данном случае можно назвать явления уклонения от нормы, когда исследователя интересует не нормальное течение процессов, не здоровые состояния, а обратные им. Можно привести такой пример. В основной массе мы имеем здоровых людей и их много, а в нетипичных и редких случаях по отношению к количеству здоровых людей, мы имеем психически нездоровых — и это становится предметом психиатрии. Вопросы того, как быть здоровым человеком, если обратить внимание, разработаны намного основательнее тем, что современная наука не признаёт — это можно описать общим понятием народной медицины. Научная медицина и как её частное явление психиатрия, которая является отраслью клинической медицины, в своей основе сосредоточена на обратном — на изучении периферийных явлений, крайних состояний человека; двигаясь таким образом с периферии в центр, она объясняет здорового человека, исходя из знания нездорового. Такая удивительная гибкость и подвижность необходима для того, чтобы всеми возможными путями обогнуть в процессе этого движения самого человека. Логично подумать, что двигаться нужно иначе: углубив свой взгляд в существо человека здорового и прийдя к соответствующим понятиям не извне с периферии, со стороны симптома — болезни, — а изнутри, из центра, составив всеобъемлющее представление о душевной жизни здорового человека. Но на практике это оказывается не так.


Движение на периферию происходит по не совсем очевидной причине, которую можно описать, как страх, порождённый бессилием. О его корнях можно сказать, вспомнив в каких муках рождался на стыке веков психоанализ. Это была смелая попытка сказать о содержании человеческой души и о человеческом Я, но в процессе этого рассказа будто бы у всех одномоментно закончились силы и разговоры о подосновах человеческого существа свалились в невнятные толкования о бессознательном, защитных механизмах, детских травмах. Наложив печать бессознательного на возможность понимания сути человека, наука осталась в неведении о том, с чем имеет дело. Это и породило подобие по её же определениям иррационального страха — страха эту суть утерять. Не появилось представлений о том, что эта суть есть, но было видно, что нечто ей всё время угрожает. И было принято простейшее решение — направить свой взгляд на угрозу, на болезнь. Современная психиатрия спустя почти 150 лет во многом находится ещё дальше даже от таких представлений.


Находясь на этой периферии словно в лабиринте Дедала под постоянным шахом неведомых сил, стремление бороться с ненормальностью обретает по-настоящему гротескные формы, становясь навязчивым и почти маниакальным желанием — так суть понятия ненормальности размывается полностью, оно становится бессмысленным.

С этой перифери, наука приносит с собой нечто, что там захватывает. Это настроение, которое очень свойственно современному человеку — движение от негативного, когда внимание сконцентрировано на несовершенном, ущербном, спорящим с любыми проявлениями нормальности. Можно вспомнить как много и охотно люди сегодня критикуют, с желанием выискивая в первую очередь недостатки или негативные стороны и за примерами далеко ходить не надо — это тоже можно описать как проявление этого настроения, захваченного с периферии. Такие примеры можно продолжать приводить и в иных науках нужно будет проделать свой путь описания — физика, биология, экономика и иные дадут достаточно поводов и примеров. Так проявляется наукоцентричность нашей культуры, что вовсе не означает, что наука привила простым людям такие специфические особенности познания, которыми они начали пользоваться в жизни, — конечно, нет. Речь о том, что в науке это настроение проявилось раньше и ярче, ведь там человек впервые осознанно отделил рассудок от чувств, а когда к этому отделению позже пришли в своей массе остальные люди, то это настроение появилось и у них. Большую часть сегодняшней науки можно назвать проводником такого настроения, школой, где раньше критиковалось всё, что не связано с опытом, а теперь сам опыт начал измышляться, заменяясь на математическую модель. Если выразиться образно, то это движение в подвал, где тихо и темно — прочь от реальности.


При таком взгляде мы можем увидеть интересные закономерности, проявляющиеся в мироощущении людей сегодня. Попытка получить представления о нормальном человеке из нетипичных, редких, сильно уклонившихся от нормы объектов, вроде квир персон и есть в своей сути похожий ход. Если оценить результаты современной науки простому человеку сложно, то вполне по силам понять, что творится с культурой, когда с периферии в её центр приносятся спорящие с нормальностью идеи трансгендерности или транссексуальности. Но логичен же вопрос: а почему в науке должно быть иначе? Если культура становится больной, как от инъекции вируса при таком подходе, то почему наука должна оставаться здоровой? Это вопрос над которым стоит размышлять каждому студенту, планирующему свой дальнейший путь в научной области.


И важно отметить, что это не слова против науки, а слова в её защиту — слова о необходимости поиска иных путей её развития, а не подпадания соблазну удобного движения по течению.

Здесь можно сказать ещё об одном следствии, связанном с описанным научным интересом к периферийным явлениям. Жить в парадигме расслоения чувства и мыслей в некотором роде норма для человека сегодня. Если бы это было иначе, то не было бы места разговорам о моральной стороне тех или иных исследований и экспериментов. Действуя в положении между мыслью и инстинктом, заходя на периферию эмпирической реальности, сегодня в науке нередко приходят к тому, что мыслью лишь облекается нечто похожее на инстинктивное прозрение, которое не имеет под собой чувственно-опытного подтверждения — это нечто похоже на видение, если использовать образ. Так, углубляясь в патологические состояния душевной или физической ненормальности, отыскиваются обоснования для идей вроде генетической коррекции человеческого плода и в апогее этой мысли — искусственной матки. К таким мыслям нельзя прийти согласно тому методу научного познания, который в науке был заложен её создателями в начале Нового времени, для этих мыслей нет эмпирических предпосылок. Получается, что это результат движения за границу эмпирической реальности? Но если называть вещи своими именами, то раньше такие вылазки назывались магией, но возможно этот смысл давно сброшен с парохода современности, ведь быть квир персоной во многом становится нормой и там иные смыслы, а почему тогда не быть магом? Пока это звучит как шутка, но многое, из окружающего нас сегодня, ещё недавно звучало также. При таком обратнонаправленном движении из редкого проявления ненормальности создаётся представление о всём человечестве: если люди болеют, то нужно самим создать неподвластного болезням человека. Агрессивная медикаментозная психотерапия тоже своими корнями уходит сюда, когда не имея полного понятия о здоровом человеке, любые проявления даже лёгких психических расстройств подавляются сильными медикаментозными вмешательствами исходя из знания о больном человеке. То есть измышляется не то, каким должен быть здоровый, а то, каким не должен быть больной при отсутствии понятия о здоровом. Можно обратить внимание, что медицинские характеристики здорового человека отталкиваются от описания отсутствия болезней, — любое простейшее анкетирование строится на вопросах о перенесённых болезнях, но не из некоего объемлющего представления о здоровом состоянии. Это чисто мыслительная привычка, приобретенная за полтора столетия развития свободной от моральных представлений мысли. Двигаясь по такому течению дальше из подобных прозрений наука закономерно должна прийти к появлению лекарств такой действенной силы, что ими будут затрагиваться неподвластные пока части человеческого существа — это лишь логический вывод.


Человек будто не хочет быть здоровым, он хочет не быть больным, но такой взгляд на себя нужно развернуть — так мыслить нельзя.

Если добываемые наукой силы укладываются в описанную картину, которая явно и понятно показывает разрушительность явлений, призванных с периферии, как, например, выше — нравственную деградацию в культуре через легитимацию периферийных явлений сексуальных девиаций, — стоит обратить на эту тенденцию и в науке особое внимание. Очень мало вообще сказано об этих научных явлениях с такой позиции. Это вопрос требующий особого интереса и исследования. Если явления, призванные с периферии культуры, разрушают культуру, то что делают в науке, а следовательно в той же культуре и в конце концов с нами столь редкие явления, призванные наукой с периферии эмпирической реальности?

Просмотров: 105Комментариев: 0

Недавние посты

Смотреть все